Москва в очерках 40-х годов 19-го века Книги

cover12

Работы давно забытых бытописателей Москвы посвящены жизни различных слоев московского общества 40-х годов XIX века. Блестящие балы и повседневные заботы, коммерческие предприятия и народные гулянья, типы московских жителей, их обычаи и нравы – вот некоторые из тем книги, предлагаемой читателю.

cover1

А. Р. Андреев, П. Вистенгоф, И. Т. Кокорев
Москва в очерках 40-х годов XIX века

Москва в очерках 40-х годов XIX века/ [Сост.: А.Р. Андреев]. – М.: Крафт+, 2004, – 336 с. – ISBN 5-93675- 083-3

Агенство CIP РГБ

Печатается по изданиям:

П. Вистенгоф. Очерки жизни Москвы. СПб., 1847.

И. Т. Кокорев. Очерки Москвы 40-х годов XIX века. М., 1932.

Составитель А.Р. Андреев

Внешний вид Москвы середины XIX века

Москва, как феникс из пепла, воскресающая после целого ряда катастроф и злоключений, разражавшихся над нею, представляет чуть ли не единственный в этом отношении город в мире.

В течение трех десятков лет после пронесшегося над нею урагана 1812 года город усиленно развивался, как в смысле территории и населения, так равным образом и в промышленном отношении.

В 1840 году в Москве уже 35 тысяч жителей, 12 000 домов, около 400 церквей и монастырей, а между прочим, после пожара 1812 года в Москве «остались без перемен только несколько правительственных зданий, и количество полицейских будок, которых как до пожара, так и после было 360; количество рынков, рядов и больших учреждений осталось то же; увеличилось количество каменных казенных домов с 387 на 402 и частных с 2180 до 3261»[1] .

Разрушенные здания и жилища энергично отстраивались вновь. В 1819 году уже лишь более 300 частных домов «стояли не только не отстроенными, но даже не огороженными заборами, а мостовые перед ними – в хаотическом беспорядке»[2] . Впрочем, некоторые из них не были застроены до начала семидесятых годов прошлого столетия. Далее всех были видны руины на Тверской в домах Гурьева, теперь Сазикова, и на Пречистенке в доме Всеволожского, теперь – Военного ведомства[3] .

Быстрота, с которой воскресала спаленная пожаром Москва, как бы свидетельствует о жизнеспособности ее и лишний раз подчеркивает отношение к ней всех русских: она именно и есть то море, в котором «сливаются ручьи всех чувств и стремлений русского народа – может быть, бессознательно, но все же мощно и неудержимо».

«Благодаря этому, после пожара 1812 года и до наших дней, – пишет Вистенгоф, – с каждым годом наружный вид Москвы украшается быстрою постройкою огромных, красивых домов, принадлежавших казне и частным лицам.

Тротуары на многих улицах сделаны из асфальта или дикого камня и не представляют тех затруднений для пешеходов, как это было несколько лет назад; площади везде чисты и украшены фонтанами».

Вообще же дома в Москве строились в один, два и до четырех этажей; последних было очень немного; излюбленная стройка москвичей того времени – в два этажа.

Улицы, во всем разнообразии построек, все же «не имеют никакого особенного отличия друг от друга», и «огромные дома перемешаны часто с небольшими домиками».

«Если это противно принятому плану новейших городов, – замечает современник, – не менее того в Москве, это разнообразие имеет свою хорошую сторону. Вы видите палаты вельможи подле мирной хижины ремесленника, которые не мешают друг другу, у каждого своя архитектура, свой масштаб жизни; ходя по Москве, вы не идете между двумя рядами каменных стен, где затворены одни расчеты и страсти, но встречаете жизнь в каждом домике отдельно.

Холмы, на которых расположена Москва, доставляют удовольствие наблюдателю, раскидывая перед ним чудесные картины; часто, идучи по какой-нибудь кривой извилистой улице, вы вдруг видите себя на вершине горы, под вами расстилается огромный город с его бесчисленными башнями, церквами и высокими колокольнями».

Странно, своеобразно застраивалась Москва. Без определенного плана: где кто сел, там и строился.

И строилась, не признавая никаких правил архитектуры, никаких – в громадном большинства случаев – запросов эстетики.

Белинский [4] следующим образом объясняет эту московскую своеобразность: «Вследствие неизбежного вторжения в Москву европеизма, с одной стороны, и в целости сохранившегося элемента старинной неподвижности, с другой стороны, она вышла каким-то причудливым городом, в котором пестреют и мечутся в глаза перемешанные черты европеизма и азиатизма. Раскинулась и растянулась она на огромное пространство [5]: кажется, куда огромный город. А походите по ней, – и вы увидите, что ее обширности много способствуют длинные, предлинные заборы. Огромных зданий в ней нет; самые большие дома не то, чтобы малы, да и не то, чтобы велики; архитектурным достоинством они не щеголяют. В их архитектуру явно вмешался гений древнего Московского царства, который остался верен своему стремлению к семейному удобству.

Стоит час походить по кривым и косым улицам Москвы, – и вы тотчас же заметите, что это город патриархальной семейственности: дома стоят особняком, почти при каждом есть довольно обширный двор, поросший травою и окруженный службами».

Самый бедный москвич, если он женат, не может обойтись без погреба, и при найме квартиры более заботится о погребе, где будут храниться его съестные припасы, нежели о комнатах, где он будет жить. Нередко у самого бедного москвича, если он женат, любимейшая мечта целой его жизни – когда- нибудь перестать шататься по квартирам и зажить своим домком. И вот, с горем пополам, призвав на помощь родное «авось», он покупает или нанимает на известное число лет пустопорожнее место в каком-нибудь захолустье и лет пять, а иногда и десять строит домишко о трех окнах, покупая материалы то в долг, то по случаю, изворачиваясь так и сяк. И наконец наступает вожделенный день переезда в собственный дом; домишко плох, да зато свой, и притом с двором – стало быть, можно и кур водить, и теленка есть где пасти; но главное, при домишке есть погреб – чего же более?

Таких домишек в Москве сороковых годов было неисчислимое множество, немало их и теперь; они-то и способствуют ее обширности и особенно ее своеобразию.

Эти домишки, по словам Белинского, попадались сплошь да рядом даже на лучших улицах Москвы, между лучшими домами, так же как хорошие (т.е. каменные в два и три этажа) попадались в самых отдаленных и плохих улицах между такими домишками.

В этом отношении Москва представляет из себя нечто единственное в своем роде, и не только в России, но и в Европе вы не найдете похожего на нее, хотя бы только с внешней стороны, города.

И недаром из Европы приезжают любоваться к нам не Петербургом, а именно Москвой.

Главной улицы в Москве нет и никогда не было.

Есть лишь улицы более оживленные, артерии уличной жизни или – по выражению Вистенгофа, «народной деятельности».

Среди них особенно выдающимися в сороковые годы прошлого столетия считались: Тверская – потому, что на ней находился дом московского военного генерал-губернатора; Кузнецкий мост – потому, что это место модных лавок и «косметиков», а также и встречи представителей тогдашнего beau monde’а, где, по замечанию Грибоедова, можно купить слишком многое; Ильинка – потому, что на ней Гостиный двор и Биржа, а следовательно, центр торгово-промышленной жизни.

Вот как описывает Тверскую Белинский: это «кривая и узкая, по горе тянущаяся улица, с небольшою площадкой с одной стороны»; «самый огромный и самый красивый дом» в другой столице являлся бы «весьма скромным со стороны огромности и изящества домом»; «один дом выбежал на несколько шагов на улицу, как будто для того, чтобы посмотреть, что делается на ней, а другой отбежал на несколько шагов назад, как будто из спеси или из скромности, – смотря по наружности; между двумя довольно большими каменными домами скромно и уютно поместился ветхий деревянный домишко и, прислонившись боковыми стенами, стоймя к стенам соседних домов, – кажется, не нарадуется тому, что они не дают ему упасть и, сверх того, защищают его от холода и дождя; подле великолепного модного магазина лепится себе крохотная табачная лавочка, или грязная харчевня, или таковая же пивная». И чувствуется, что «в странном гротеске этой улицы есть своя красота».

Лучшие гостиницы для приезжающих, магазины, кондитерская лавки помещались на Тверской.

Упоминая о множестве красиво отстроенных домов, сооруженных на этой улице, современник не мог не упомянуть о доме военного генерал-губернатора, который в свое время составлял предмет удивления всех, не исключая и приезжих, видавших виды, иностранцев.

На Кузнецком мосту вновь водворились изгнанные во время Отечественной войны иностранцы и вовсю стали торговать модным товаром до драгоценных «косметиков» включительно. Уцелев от пожара, Кузнецкий мост не мог предоставить места для новых построек, но все же на нем вновь выстроена галерея князя Голицына, приютившая под своими сводами ряд лавок и магазинов.

На нем «все то же, за исключением деревянных домишек»; дома каменные с модными магазинами до того миниатюрны, что не свыкшемуся с Москвой жителю другого крупного города, вроде Петербурга, поневоле являлась мысль, «не попал ли он, – Новый Гулливер – в царство Лиллипутов».

С утра до поздней ночи Кузнецкий мост тех времен был запружен экипажами и пешеходами. Это все – «преимущественно один очень чисто одетый народ, потому что московский простолюдин, не имея надобности ни в чем, что продается на Кузнецком мосту, проходит его разве по крайней необходимости».

А продавалось там очень многое – во всяком случае, не меньше, чем теперь.

Лучшее украшение Москвы – круг опоясывающих ее бульваров – вызывал удивление ее посетителей. Обозреватель, «то спускаясь под гору, то подымаясь в гору, видел со всех сторон амфитеатры крыш, перемешанных с зеленью садов: будь при этом вместо церквей минареты, он счел бы себя перенесенным в какой-нибудь восточный город, о котором читал в Шехеразаде.

И, – по заверению Белинского, – это зрелище понравилось бы ему, и он по крайней мере в продолжение весны и лета охотно не стал бы искать столицы и города там, где, в замен этого, есть также живописные ландшафты…»

Многие улицы в Москве состояли преимущественно из «господских домов». Таковы были Тверская, Арбатская, Поварская, Никитская, обе линии по сторонам Тверского и Никитского бульваров.

Вследствие незначительного количества высоких домов с целого ряда холмов, на которых построена Москва, можно было любоваться прекрасными видами, особенно же редкое зрелище открывалось с Воробьевых гор, откуда Москва видна как на ладони.

Вот, как Вистенгоф описывает впечатление, производимое на зрителя, обозревающего вид всей Москвы с Воробьевых гор.

«Москвичи привыкли уже к этим картинам; но для человека, который видит их в первый раз или редко, они доставляют невыразимое наслаждение: взор ваш теряется в громаде огромных зданий, перемешанных с маленькими домиками, над которыми попеременно возвышаются золотые главы соборов и монастырей и высокие шпицы древних московских башен, этих безмолвных свидетелей вековых событий, пронесшихся над славным городом, который, не раз разрушенный коварным мечом врагов, но охраняемый десницею Провидения, всегда с новым блеском восставал из своего пепла и наконец, опустошенный страшным пожаром славного 1812 года, преданный огню и истреблению собственною рукою своих граждан, не хотевших, чтобы любовался им гордый завоеватель, снова роскошно цветет теперь довольный, прекрасный, обновленный щедротами Александра и украшенный Державного волею благопромыслительного Николая?» [6]

[1] По рукописи «Описание Москвы» из библиотеки гр. А.А. Закревского.

[2] Из ведомости московского обер-полицеймейстера Л.C. Шульгина.

[3] Никифоров. Старая Москва. Т. 1. С. 160-161. М., 1902.

[4] «Петербург и Москва», статья В. Белинского в сборнике «Физиология Петербурга».

[5] По Вистенгофу, окружность Москвы к 1840 г. достигала 40 верст.

[6] Вистенгоф. Очерки московской жизни. М., 1842.

Уличная жизнь

Картина уличной жизни в сороковых годах представляется нам в следующем виде.

С наступлением раннего утра в Москве, когда она еще спит глубоким сном, медленно тянутся по улицам возы с дровами; подмосковные мужики везут на рынки овощи и молоко, и первая деятельность проявляется в «калашнях», откуда отправляют на больших, длинных лотках, в симметрическом порядке укладенные калачи и булки; спустя немного времени, появляются на улицах кухарки, потом повара с кульками, понемногу выползают калиберные извозчики, а зимой сонные ваньки, которые нарочно выезжают для поваров; дворники, лениво потягиваясь, выходят с метлами и тачками мести мостовую, водовозы на клячах тянутся к фонтанам, нищие пробираются к заутрени, кучера ведут лошадей в кузни, обычный пьяница направляет путь в кабак; девушка в салопе[1] {1} возвращается с ночлега из гостей, овощной купец отворяет лавку и выставляет в дверях кадки с морковью и репой; выбегают мастеровые мальчики с посылками от хозяев, хожалый {2} навещает будки. В 8 часов отворяются магазины, выносятся дверные огромные вывески, юристы и стряпчие едут к секретарям поговорить на дому, купец в тележке спешит в ряды, гувернеры везут детей в пансионы, студенты тянутся в университет, мальчики с сумками, дурачась, бегут в училища, доктора едут по больным, приказные чиновники идут к должности, почтальоны разносят письма, капельдинеры отправляются извещать актеров о репетициях, тянутся театральные кареты, месячные извозчики в экипажах спешат на места, и дрожки выезжают к биржам; помещики едут в Опекунский совет и другие присутственные места.

На улицах Москвы появляется множество хорошеньких женщин, которые, не имея гроша в ридикюле, отправляются в город, в надежде и на кредит купца, и на случайную встречу с обязательным знакомым, который из вежливости иногда платит за покупку.

В конце 12-го часа московская мостовая начинает стонать от больших экипажей, несутся парные фаэтоны, пролетки, дрожки, коляски, двуместные и четырехместные кареты; сенаторы едут в Сенат, щеголь и щеголиха едут с целью и без цели на Кузнецкий мост, праздный московский юноша, который почти живет в фаэтоне, рыскает по улицам без всякой надобности, высший и средний круги делают визиты, промотавшийся денди спешит к аферисту для сделок, военные в отпуску и женихи, рисуясь, показываются и перегоняют кареты, где мелькают шляпки.

Наконец в 4-м часу эта живая пестрая толпа умолкает понемногу, и деятельность города засыпает во время обеда; тогда изредка встретите вы на улице пешехода, который идет разве по необходимости, или в знойный летний день лениво пробежит мимо вас дворная собака, свеся на сторону свой язык, или порой как стрела промчится по пустой улице карета московского фешенебля, который всегда и везде опаздывает.

В 7 часов вечера деятельность города оживает снова, и столица является уже более праздная, нежели утром; толпы гуляющих наполняют московские сады и бульвары, дворянство со всех концов города несется в Петровский парк и на дачи, пешеходы и экипажи всякого рода спешат к большому Петровскому театру; множество экипажей сосредоточивается на Дмитровке, на которой линией лежат клубы. Зимою, едва только начинается разъезд у Большого театра, как со всех концов Москвы тянется в несколько рядов бесконечная цепь карет к подъезду Дворянского собрания или на Поварскую, Арбат и Пречистенку, где московские гранды дают балы на славу.

К полуночи деятельность города утихает, но, спустя два часа, она, как пламя угасающего пожара, вспыхивает вновь на короткое время; тут продолжаются разъезды из Собрания и с балов; в это время, избегая штрафа, возвращается нехотя домой всегдашний посетитель клуба; несколько позже тянется длинный ряд бочек, которые перегоняет усталый игрок, дремлющий в своей покойной карете; наконец и эта последняя вспышка деятельности утихает; слышны только протяжные звуки благовеста к заутрени и крики петухов, приветствующих московское утро, начинающееся тою же картиною, которую вы видели в начале главы.

Но в самое то время, когда большой город живет такою светскою, разнообразною жизнью, другая его половина, отделенная лишь небольшою рекою, представляет совершенную противоположность его шумной и разгульной жизни. Житель Замоскворечья (разумеется, исключая некоторых домов, где живут дворяне) уже встает, когда на Арбате и Пречистенке только что ложатся спать, и ложится спать тогда, как по другую сторону реки только что начинается вечер. Там жизнь деятельная и общественная – здесь жизнь частная, спокойная, которая вся заключается в одном маленьком домике и его семейном быте; в длинных, пересекающихся между собою переулках вы не видите почти никакого движения, и редко прогремит там щегольская карета, на которую почти всегда высовываются из окон.

Описав кратко наружную деятельность Москвы, нельзя не упомянуть, что многие ошибочно говорят и пишут, будто Москва не представляет той деятельной жизни, какую встречаем в других европейских городах; Вистенгоф утвердительно говорит, что это несправедливо; невозможно, чтобы 350 ООО человек делового, промышленного и праздного народа, где перемешаны богатые и бедные, ленивые и трудолюбивые, умные и глупые, хитрые и простачки, жили без необходимой для каждого из них деятельности, но эта деятельность не представляется столь резко и в таком объеме, в каком она действительно существует, по следующим причинам: 1) непомерная, сравнительно с населением, обширность города, который, так сказать, разбросан на холмах, множество кривых улиц и переулков скрывают общую деятельность; 2) в Москве, относительно к народонаселению, очень мало пешеходов в сравнении с другими большими городами, следовательно: езда в экипаже, будучи сама по себе быстрее ходьбы, есть главная причина, что вы редко встречаете на московских улицах сгустившиеся толпы народа; 3) самые места, на которых сосредоточивается в Москве общая деятельность, имеют множество прилегающих к себе улиц и находятся не в одном месте. Например: почему в Петербурге так многолюден Невский проспект? Потому что он и является местом для гулянья, он и неизбежный путь чиновника в свое министерство и всякого, кому есть надобность в какое бы то ни было присутственное место; на нем Гостиный двор, галантерейные лавки, магазины и гостиницы, он почти неизбежный путь на набережную и к пароходам; тогда как в Москве к Гостиному двору прилегает множество особенных улиц, к Кузнецкому мосту и того более, к губернским присутственным местам, кроме улиц, ведут Кремлевский сад и бульвары около стены Китай-города. Следовательно, вся толпа деятельного народонаселения сбирается на различные точки своего действия совершенно различными путями, и потому, разделяясь на части, естественно, не представляет взгляду того общего, живого движения народной деятельности, какое существует на самом деле.

[1] Здесь и далее сноски в фигурных скобках (в оригинале -цифра со звездочкой) – прим. редактора, см. с. 98.

Церковные торжества

Москва – сердце России – была когда-то центром духовной и религиозной жизни. Поэтому нигде нет такого грандиозного количества церквей и монастырей. Нигде торжественные церковные праздники не сопровождаются такою пышностью и великолепием, как в Москве, в которой красуются в небесах церковные купола и так стройно раздается церковный звон колоколов, где почиют почитаемые православными мощи праведников, где находятся огромный собор духовенства и такое множество жителей, исповедующих одну веру.

«Надобно быть очевидцем, – говорит Вистенгоф, – чтобы удостовериться, какое чудное, неизъяснимо-высокое впечатление на душу делают крестные ходы в Москве, совершаемые в установленные праздники.

Станьте на Красной площади, на которую смотрит Кремль с своих гордых башен; вы увидите, как предшествуемое жандармами, усердное наше купечество выносит из Спасских ворот большие местные образа и чудотворные иконы – эти архистратиги Москвы, к которым всегда с верою прибегают ее жители, моля о защите от тяжкого глада, недуга и меча неприятельского. За ними видите вы полки духовенства, облеченные в золотые ризы, а в конце шествия – знаменитого архипастыря, осененного хоругвями, сопровождаемого стройными кликами огромного синодального хора; прибавьте к этому: пеструю, разнообразную толпу народа, свято хранящего веру своих предков, который, как море, выступившее из берегов, покрывает собою всю обширную площадь и в благоговейном смирении с обнаженными главами провожает святое шествие; раздается радостный звон колоколов во всех церквах, заглушаемый по временам торжественным гулом большого колокола на Иване Великом.

Я видел иностранцев, которых религия слишком различествовала от нашей, но при виде одного из таких ходов они молились и плакали от умиления, а после долго от души благодарили меня за то, что я уговорил их идти со мной в ход, доставил им такое высокое наслаждение. Так великое, святое познается человеком уже по одному природному пробуждению души, если она только не развратна», – восторженно заявляет Вистенгоф.

Продолжение на сайте http://coollib.net/b/252488/read

Нажми и лайкни

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ В СОЦ.СЕТЯХ:

Ближайшее по времени публикации

Новые комментарии

  1. василий

    Раньше в столице нашей великой Родины — Москве было лучше. Москва-река чистая, хоть воду из нее пей, пробок нет, потому что машин мало, воздух чистый. Были же времена.

  2. edvard1308

    Никогда бы не подумал, насколько занимательной и интересной может быть прогулка по историческим фактам.Россия 19 века вообще была обусловлена различными роскошествами, поэтому Москва того времени стала поистине произведением искусства.

  3. Алена

    Красивое было время: балы, нарядные дамы, дуэли… Читая произведения Пушкина или Толстого так и хочется погулять по улочкам Москвы того времени..

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *